18.07.2024

На солнечной поляночке...

На солнечной поляночке...
28.05.2024 07:20

На территории США действует секретный указ о запрете балалаек, который необходимо продлевать каждые 10 лет. Изготовление и продажа запрещена, играть на балалайке запрещено, чтобы сыграть на балалайке, необходимо получить специальную одноразовую лицензию. Почему?!..


На солнечной поляночке или «Дорога к тёще»

Исколесив не одну сотню километров, мы прибыли в небольшой уральский городок. Места здесь особенные. Много всяких чудес. А главное – это природа: река, озёра, лес и горы – все они состав­ляют основную достопримечательность. Народ тут тоже достопри­мечательный, интересный, талантливый, смекалистый. С природой дружит и с любовью к ней относится. Вот поэтому и притягивают места уральские. А, как говорится, родных повидать и по святым местам побродить – это уж обязательно...

– Как-никак – февраль, всё метёт и метёт. Всю дорогу снегом занесло, – сказал водитель Николай, с трудом подъезжая к дому. «Ой, кто приехал!» – раздался за воротами женский голос.

– Ой, родненькие, я сейчас! – Застучали железные засовы и за­брякали замки. – Ой, потерпите чуточку

– Не торопись, мы ничего, потерпим, потерпим, – отозвался Николай, выходя из машины и услышав причитания. – Небось, уз­нала?

– А как же ещё! – радостно пропел женский голос, и ещё весе­лее, торопливее застучали засовы. – Ой, издалека. Однако, устали, наверно? – спрашивала, открывая тяжёлую дверь в воротах. Яркий свет выхватил из темноты машину, оставляя в тени хозяйку.

– Ну что, родная, встречай дорогих гостей! Из центра, из обла­сти, – ласково ответил Николай. По говору и интонации чувство­валось, что родные люди.

– Да, вы проходите, проходите, родненькие!

Наскоро укрывшись пуховым платком, в лёгком пальто и вален­ках, она стояла, слегка пригнувшись, прижимая руки к груди, и при­ветливо приглашала в дом.

Николай подошел к ней, крепко обнял.

– Ну вот, сестричка, наконец-то мы увиделись!

Мы осторожно, с любопытством, прошли в дом. В доме было уютно и тепло. Через некоторое время с другом-музыкантом и Ни­колаем мы вовсю парились в бане.

– Хозяин-то дома? — спросил я у Николая.

– А, Аркадий, этот «На солнечной поляночке»? Он дома, по­раньше с работы трактор пригнал, узнал, что гости приезжают. А то бывало, с керосиновой лампой не найдёшь, как партизан прячется. Весь в работу уходит. А ну, поддай ещё пару! – крикнул мне Нико­лай.

Я плеснул полный ковш воды па каменку.

– Ах, как хорошо! – кряхтя на верхней полке, размахивая ве­ником, Николай разгонял поднявшийся с каменки густой туман. – Пар какой-то особенный, замечаешь? – обратился он ко мне. – Это только у него, как у настоящего хозяина. Во всей округе не най­дёшь. Тут на этот парок соседи в очередь стоят. Лечебный какой-то, или заговорённый, Бог его знает, а может, в камнях сила заложена? И где он эти камешки добыл? Уж не хозяйка ли медной горы, ему подкинула, – весело, смеясь, шлёпал он веником себя. – Вот, смо­три, – поворачиваясь ко мне на полке, держа рукой в варежке и показывая веник, продолжал. – И веник-то у него крепкий, тоже чудной, ни один листок не отпал. А на базаре, в городе, купишь, так до бани, как угорелый бежишь, как бы листья в порох не пре­вратились. А потом он, этот веник, и дворнику не нужен. Вот! – многозначительно подытожил... – А когда он, этот «На сол­нечной поляночке», собирается по веники, то ни одной души с со­бой не берёт. На трактор – и в лес. А куда? Кто его знает? И ведь на скрягу не похож ... – продолжал шлёпать себя душистым веником, рассуждал. – Видимо, место то бережёт от сглазу, и чтоб не над­ругались над ним и над природой здешней. Пока ещё чистая. А ну-ка, поддай ещё! – махнул веником, глубже забиваясь на верхней полке. – И кто его знает, за что ему этакая награда? Наверное, есть за что. Приедет, бывало, поздно ночью из своих партизанских мест, привезёт ворох веников, оставит себе на зиму, остальное – раздаст друзьям и знакомым. Всем раздаст. Чудной какой-то. Одно слово – «На солнечной поляночке», – то ли с уважением, то ли с насмешкой заключил Николай.

Мы с другом-музыкантом на нижней полке сидим, дышать лег­ко, и не жарко не смотря на то, что пот по всему телу ручьём течёт. Весело переглядывались и продолжали со вниманием слушать инте­ресный рассказ.

– Вот за этот наш, уральский пар, и любят его. Ему его не жалко. Душа, понимаешь...

У меня почему-то застряло в голове прозвище хозяина «На сол­нечной поляночке». Уж какое-то необычное и странное.

– Пар-то хороший, просто замечательный, – поддакнул я, ста­раясь оторваться от своих мыслей, и продолжал. – Да... банька у него прекрасная, это уж точно. Хотя в строениях я вообще не раз­бираюсь. Никогда ничего не строил, кроме песочных домиков в детстве. Иногда наблюдал из-за двери, как сосед по коммунальной квартире карточные домики строил после ссоры с женой. Построит карточный домик, потом как шлёпнет рукой по нему. Гневный был, говорят...

– А эта баня, – перебил меня Николай, – с душой построена. Попаришься, и весь год, как святой. Сила какая-то в ней. Дух креп­кий держит. Она, как говорится, и госпиталь, и санаторий, и курорт заменит...

Мы с музыкантом, напарившись, выскочили в предбанник и сели за маленький столик с керосиновой лампой. От лампы падал неяркий свет на почерневшую и помятую в боках алюминиевую кружку...

– Да, ты знаешь, так можно и Змея Горыныча переплюнуть, ишь из тебя пар с огнём, как из пасти, прёт, – кинул я неловкую шутку влетевшему с густым туманом в предбанник, Николаю.

– Это хорошо! Пусть боятся русского человека. Он после бани ох, как силён, а врагу смерть, – широко улыбаясь, отозвался он. Резко втянул в себя воздух и крепко выдохнул. – Ну, – победно стукнул себя по коленкам. – А, теперь, мужики, по военному обы­чаю, не грех и... – завис в загадочной позе, – по наркомовской опрокинуть. Достал, привычно, «Столичную» из небольшого, по­темневшего, видавшего виды, шкафчика. Закрывая дверку, ласково погладил её и тепло произнёс. – Это наш банный угодник. С лёгким паром! – преподнеся мне кружку. – За отменный пар и за хозяина!

Кружка пошла по рукам. Николай выпил залпом последний и резко выдохнул:

– Эх, хороша наркомовская. Крепкая, однако, – и поднял боль­шой палец вверх. – Хозяин знает толк. Тут только «Столичной» и угощают.

– А что, традиция такая? – спросил я.

– Да, конечно, это и фронтовая кружка, и лампа керосиновая, и всё для того, чтоб не забыть о войне, да и о победе постоянно пом­нить. А её нельзя забывать, – наставительно сказал Николай. – А что кружка помятая, так это память о военных друзьях. Была она у них общая, вместе пили из неё. Каждая вмятина свою историю пом­нит. И лампа, тоже фронтовая, окопная, так и стоит с тех времён.

– А почему он всё это не дома держит? – спросил я.

– Только ему это понятно. Что-то есть в этом для него значимое и дорогое, – выдохнул Николай. – Да и неудобно его расспраши­вать. Одно знаю, порядок в бане держит по-военному. Святое, для него, это место... – поставив наркомовскую бутылочку на прежнее место в шкафчик, он ласково прихлопнул дверку. – Вот и всё! А теперь прошу в дом.

Через несколько минут мы были в доме. Стол был уже накрыт. Сидели на мягком диване. Сестра Николая ушла во двор хлопотать, но вскоре вернулась. – С лёгким паром! – поприветствовала нас.

– Чудесная у вас, баня, – похвалили мы её. – А где Аркадий?

– Да он уже в бане. Трактор поставил. Пока вы парились, он к соседу на выручку съездил. Телегу направлял. Кое-как домой зата­щила. В общем, чудак, «На солнечной поляночке», – ласково ска­зала.

Тут опять у меня мысль: как узнать про прозвище-то, необыч­ное. Мы с музыкантом переглянулись и, тут же, поняли друг друга. У него этот вопрос тоже гвоздём в голове.

В доме было просто и обычно. Белые с кружевами занавески. Ак­куратно зашторены окна. Везде вышивка, на столике – старенький радиоприёмник. Вокруг зеркала, в простых рамках – фотографии родственников. В углу высокий фикус разбрасывал свои широкие листья, создавая особый домашний уют. Деревянный пол застлан полосатыми разноцветными половиками. Мне показалось, что я вернулся в своё далёкое детство. Потребность в чистоте и просто­те – это была необходимая духовная защита от тяжёлых послед­ствий войны. Чтоб душа не замыкалась. В такой обстановке она очищалась и получала простор. Поступки становились светлыми и чистыми и не носили двойной или другой смысл. Здесь работалось и дышалось легко. Особое обаяние русской нравственной чистоты.

Мне показалась, что сейчас зайдет моя мама или мой дедушка, возьмёт гитару – и польётся мелодия... И так нам было хорошо от этих мыслей и чувств, рождавшихся в этом чистом и светлом жилище. Стояла тишина. Волны банного тепла гуляли по всему телу. Лёгкая дремота обволокла сознание. Я стал терять ощущение времени и пространства, проваливаясь блаженными чувствами в приятные воспоминания. В глубине сознания лёгким звоночком вызванивался вопрос о любопытных этих словах – «На солнечной поляночке».

– Ах, так прозвали хозяина, – размышлял я в полудрёме. – Но почему? Ведь это песня. А может он ещё и поёт? Да нет, наверно, Николай бы сказал. А песня-то замечательная, великая...

В комнату вошёл Николай, и мои мысли прервались, исчезая в глубину тёплых воспоминаний. Мы тут же пришли в себя, очну­лись.

– Что, задремали, небось, с дороги-то, да с баньки десятый сон видели? – хихикнул он. – А ну, давайте за стол!

Сели за стол. В руках у него сигарета весело проделывала танце­вальные пируэты. Его озорные глаза веселили нас. Я вдруг набрался смелости, спросил, почему зовут Аркадия, хозяина, «На солнечной поляночке». Сигарета мгновенно застыла в пальцах. Николай слег­ка задумался.

– Это от войны, на третий год проклятой, – глубоко вздыхая, продолжая теребить сигарету, – как он мне с неохотой сам рас­сказывал: «Была танковая битва, они шли в атаку. Подбили их у какой-то деревни. Едва выскочили из танка с раненым бойцом. А тут немцы по деревне и по танку так хлопнули, что от деревни ниче­го не осталось. От танка груда искорёженного металла. Везде стрельба, взрывы. Всё грохочет и горит. Ад кромешный. Куда бежать? Сидим в воронке в самом центре боя. Увидели через огонь и дым за сильно заросшим бугром какое-то строение, из воронки поползли к нему. Пока полз­ли к нему, уже темнело, огляделись, незаметно открыли маленькую дверь и заползли внутрь.

Оказалось, это – баня с предбанником. Вот повезло. А тут бой уже стал уходить дальше на запад, к немцам. Потом всё утихло. Раненого бойца положил на лавку в предбанни­ке, а сам в баню. Странно, но в бане ещё было тепло, И вода была. Достал кружку, да набрал воды товарищу попить, потом дал ему из фляжки, для силы, он выпил и задремал. В общем, заночевали. Сам стал искать, где прилечь. То в один угол, то в другой. Было уже тем­но. В углу задел что-то, упало и звякнуло. Спички берёг и решил не зажигать. На ощупь почувствовал что-то непонятное. Осторожно зацепил и вытащил. И словно пришибло от удивления. Да это ведь балалайка со струнами! И они-то и зазвенели. Провёл рукой по кор­пусу. Да ведь это балалайка... Точно она...

Вот её рёбра. Вот треугольник с грифом. Вот радость, да ещё ка­кая! Положил до утра в тоже место. Утром виднее. Едва дождался раннего рассвета. Раненый боец пока ещё спит. Солнце ещё не взош­ло. Достал из угла находку и тихо вышел. Слабый утренний свет вы­светил её. Стояла тишина. Руки сами потянулись к струнам....

Николай, пересказывая, и сам волновался, продолжил;

«Музы­кального образования, правда, у него не было, да оно ему ни к чему, главное, чтоб душа пела, а руки ему сами помогут. Натянул осла­бевшие струны и по-своему их настроил. Эх, война, война! Был бы сейчас твой хозяин, балалаечка, да нам бы хоть какую-нибудь кама­ринскую сыграл, может, и полегчало бы. Музыка, как известно дело, лечит, а кого и калечит. Смотря, у кого в руках. Если игрок никудышный, то от его игры уши вянут, а ну если ладная-то – душа по всему телу расплещется. – Николай, улыбаясь, широко раздвинул руки в сторону, подтверждая сказанное, продолжил. – Настроил он на свой лад балалайку и стал подбирать мелодию. Любимую пес­ню командира. Про гармошку. Весёлая такая, душевная песня. Все бойцы заразились этой песней.

А тут балалайка в руках, что-то делать надо, душа просит. Стал он тихонько подбирать мелодию про гармошку. Вроде, хорошо по­лучается, а припев почему-то не выходил, путался. Потом осилил её до конца, конечно. Заиграл, повеселее стало... А тут и солнышко первыми лучами заиграло на струнах. Боец от звуков проснулся, улыбнулся, преодолевая боль, приподнимая голову спросил:

– Ну что, получается? Давай нашу, командирскую, «На солнеч­ной поляночке».

Запели тихо, а потом всё громче. Да так разошлись, что веселее стало. Товарищей начали вспоминать, так увлеклись, что и не заме­тили, как наши их нашли. Раненого санитары унесли. А он забрал балалайку да всю войну с ней так и прошагал».

– Интересно, а как их нашли? – спросил я.

– Известно дело как, – продолжал Николай. – После боя всег­да раненых подбирают. А тут идут после боя, тишина, слышат – и не могут понять: или птицы поют, или звуки откуда-то идут. Ну и пошли на звуки-то. Потом поняли, где-то, что-то играет, а на чём непонятно, да как играет хорошо. Звук такой красивый, чистый, серебристый из-под земли, из-под ног, значит, идёт. Сообразили – только наши! Они хоть из-под земли, да голос дадут. А тут ещё балалайка звуки подаёт – и как по компасу пришли. Её, как извест­но, далеко слышно. Особенность у неё такая. А если по воде, то с одного берега до другого слышно, будто рядом играет... – фило­софски подчеркнул Николай и дальше рассказывал. – Как увиде­ли, что раненый боец лежит на лавке, а второй сидит около него, в солдатской обгорелой рубахе, и песню «На солнечной поляночке» поёт под балалайку, весёлые такие – обрадовались, что они живые. Им чуть большой орден за такой подвиг не дали. Потом, конечно, наградили, но потом... С тех пор он с балалайкой не расставался. Спасла их, значит, эта песня «На солнечной поляночке», и, конечно, балалайка. А уж песню эту на балалайке он потом играл везде. Вот и отсюда и прозвище у него.

Мы с музыкантом понимающе покачали головой.

– Но это ещё не всё, – увлечённо рассказывал Николай, рас­суждая. – Что в этой балалайке особенного? Да, ничего. Только ча­стушки, да русские песни петь...

При этом поднял указательный палец, и высоко поднятые брови на лице изображали многозначительность.

– А на войне между боями он мелодию придумал, нежную та­кую, как невеста, уж до того красивая, прямо душа стонет. Солдаты эту мелодию быстро полюбили. Послушают, послушают да вздох­нут. Вспомнят своих родных и близких, словно дома побывали. Да какая, при этом, сила появляется, какое бесстрашие! Они за родную землю, за свой дом, за любимых готовы врага бить и бить, да с такой яростью, чтобы никогда не только дотрагиваться – думать они не могли бы о нашей Родине... Жаль, что военная жена – балалайка где-то осталась – может, и зазвучит под чужими руками... надеюсь хорошими. Плохому она не даётся, только доброму душу отдаст. Враги-то её боятся, – резко выдохнул Николай, а потом продол­жал, растягивая слова. – Уж и хитрая наша балалайка. Поэтому враги и злятся на неё, что завоевать не могут. Где ты видел, чтобы русскую душу могли завоевать? Балалайка – душа русского парода. Вот так вот! – завершил он свой рассказ.

– Ну, а дальше что с Аркадием было?

– Когда его контузило, лежал в госпитале. После руки стали плохо слушать. В пальце небольшой осколок застрял. Говорит, что их много из него повытаскивали. А этот не стали, мол, из-за нерва. Переживал. Главное, чтобы рука работала, а осколок пусть на память останется. Он его переживёт. Ну, а потом приехал с войны, дом под­нял, помогал всем, чем мог. Ну, здешний народ и зауважал его.

Незаметно открылась дверь. В дом, со снежным шлейфом, зашёл Аркадий, обдавая всех лёгким морозцем.

– Здрасьте, с лёгким паром! – приветствовал он нас и, слегка прихрамывая, прошёл в комнату. Лицо раскрасневшееся. Красные, от пара, пятна выступили на плечах, чуть прикрытых махровым по­лотенцем. Ясные, чистые глаза весело смотрели на нас.

– Вот и хозяин! – воскликнула хозяйка, радостно засуетилась за столом.

– Ну что, начнём! – в руке у Николая заиграла бутылочка само­гона. Разлили в небольшие гранёные рюмочки.

– За хозяина и за баню! – подняли тост.

А пельмени-то! А пельмени-то! Сами в рот летят. Что за чудо такое? Горячие, обжигающие, они быстро стали исчезать с тарелки. Пельмени уральские, да какие! Таких я ещё не видывал и не пробо­вал. Маленькие, аккуратно сложенные. Вкус необычайный. Говорят, с тройной начинкой. Стали хвалить хозяйку. Она хитро улыбалась и молчала. А потом говорит:

– Да это мой Аркаша сладил! Радость всегда от них. Поел, как на солнечной поляночке побывал. Так хорошо! А вы почувствовали, какой он самогон варит, – продолжала нахваливать, – что в округе такого не сыщешь!

Под такую рекламу налили ещё по одной. За едой не заметили исчезновения хозяина.

– Опять, наверно, убежал кому-то трактор чинить, – безнадёж­но махнул рукой Николай.

Но тут в дверях появился сам Аркадий «На солнечной поляноч­ке». Держит осторожно в руках инструмент.

– Вот и балалайка, двадцать лет была на чердаке. Подарили, так и не играл, – как бы извиняясь, он тут же спросил:

– Говорят, тут к нам музыкант приехал, пусть и оживит его, – и положил на стол покрывшую инеем балалайку.

Товарищ мой с интересом и осторожностью взял инструмент. Потёр от инея ладонью гриф, потом – корпус. Попросил мягкую тряпочку и основательно протёр всё от влаги.

– Странное дело, трещин на корпусе нет, – заметил музыкант. – Так долго инструмент без игры немеет, перестаёт петь и звучать.

И как мастер своего дела начал настраивать его. Заскрипели колки. Зазвучали струны от прикосновения пальцев. Всё более уве­ренно подавал инструмент свой голос. Вот и аккорды настроились, и полилась весёлая народная мелодия. Музыкант, что называется, слету разогревал и не только балалайку, но и всех сидящих и рас­красневшихся за столом. Края скатерти на столе затанцевали – задробили ноги под ней. Весело задёргались руки на столе, перехва­тывая в руках то рюмку, то вилку с закускою.

Вдруг хозяйка выскочила из-за стола – и в круг. Плечами пове­ла, руками задвигала.

– Давай, давай, – подхватывая игру балалаечника, кричал се­стре Николай. А она уже сама кого хошь за живое заденет! Танцует, широко размахивая руками. Потом обхватила невидимого танцора и по всей комнате повела круги. Балалаечника раззадорило, и он ещё больше дал жару. Аккорды сыпались с грифа с такой частотой, с удалью и размахом, что руки с инструментом слились в едином порыве, их не стало видно. Струны выговаривают искрометную ка­маринскую.

– Дроби ногами, жги! – крикнул раскрасневшийся Николай, вырвавшись из объятий стола, закуски и самогона, и задробил. Всё слилось в единый порыв, и хозяйка, и Николай, и музыкант. Всё за­крутилось, завертелось, раскатываясь охами и ахами, выделывая немыслимые коленца. Казалось, всё в доме плясало, стучало, пело, звенело. Вдруг игра резко, на быстрой ноте, оборвалась. И, одно­временно, тройной выдох нарушил мгновенную тишину. – Да-а-а, – протянул Николай, тяжело дыша, – давно ногами так не куроле­сил. Вот поплясали да поплясали!

– Это тебе не за девками ногами шаркать и тащиться, – весело хихикнула ему сестра, обмахивая платком раскрасневшее и вспо­тевшее лицо.

– А что, за девками тоже скорость нужна, и с балалайкой-то ещё скорее будет. Она намертво присмолит. Всю жизнь будешь с ней, как у Христа за пазухой, – вызывающе подытожил Аркадий, продолжая ещё тяжело дышать... Музыкант положил инструмент на стул.

– Чудная. Только дотронешься, уже играет, а потом не остано­вишь её. Скоростная она уж больно. Так замотает, что аж сердце выпрыгивает. Вместе с душой улетит, и не поймаешь! Вот так! – наливая в рюмочки, размышлял Николай. – Ну и за музыканта, за «Камаринскую»!

Взволнованный музыкант, продолжая расправлять руками слег­ка прилившие волосы ко лбу, обнажая лицо, скромно улыбнулся ему в ответ... Новые порции пельменей успешно исчезали со скоростью танковой атаки. Разговор шёл за столом всё бодрее, перескакивая с одной проблемы на другую. Почему-то пельмени вдруг перестали «идти в атаку», замедлили свой ход, а то вообще притормозили. Тут Николай неожиданно обратился к Аркадию:

– Слышь, ты ведь когда-то играл, может, тряхнёшь стариной? Есть у тебя своя зазнобушка, то ли песенка, то ли уж хитрая мело­дия. За что солдаты полюбили и перед боем просили её наиграть. Молчишь? А, может, вспомнишь? Сестра её уж нахваливала, душу волнует. Если можно, хоть чуть-чуть, и музыканту интересно по­слушать, – всё настойчивее наседал Николай.

– Ладно, попробую.

Аркадий взял инструмент, как бы стесняясь музыканта, и ласко­во посмотрел на него. И вместо привычного положения инструмен­та, с левой руки переложил гриф на правую. Как бы, наоборот, в зер­кальном отражении. И начал настраивать на свой собственный лад.

Музыкант заинтересовался необычным положением инстру­мента, а ещё более, когда Аркадий настраивал его.

– Играть много не могу, не выдержу. Металл в пальце не даёт, на руку влияет. Вот и пришлось, после войны заново учиться... – виновато, тихо говорил. – Всё ради памяти о командире, да и этой мелодии, которая покоя мне не даёт.

– Как она называется? – ещё более внимательно вслушиваясь, спросил музыкант. Все напряжённо ждали.

– Да так, просто – «Дорога к тёще». А почему? Наверно, мне трудно это объяснить. Так уж получилось.

Начал играть. Инструмент словно перевоплотился из весёлого камаринского наигрыша к неожиданно тихому, плавному звуча­нию. Мелодия лилась, как уходящая тропа в лесную чащу, искря­щая росой, переливающаяся лесными красками в путце заросших вековых деревьев и, продолжая уходить ещё во влажные, вызыва­ющие волнующий трепет запахи цветов, обнажённые ранними лу­чами утреннего солнца, насыщая свежестью леса. Звуки лились и лились... Создавая всё новые образы в сознании слушателей. Вот и дом, слегка наклонившись, обнесённый низким забором. С зарос­шей травой дорожка к реке. Забытая лодка, занесённая илом и пе­ском с торчащими, наполовину из воды боками. У калитки молодая берёзка, заботливо укрывшая своей тенью широкий старенький пень, на котором ребятишки проводили долгие часы. А он охранял их тайны и мечты. Мелодия лилась и лилась... Обретая светлое и глубокое звучание... по потаённым местам души. Неожиданный скрип двери гостя, и родной дом наполнялся радостными причи­таниями. Блины с мёдом и молоком. Душевные рассказы о коровке, овцах, о погоде, о земле. Да и о святой водице в колодце. Сколько радости и счастья испытываешь в этом родном уголке!..

Мелодия вдруг остановилась, вздохнула, потом взлетела высоко, звуки повисли, и стали медленно угасать в светлых и далёких вос­поминаниях, оставляя ещё долго щемящее чувство светлой радости. Прозвучал последний аккорд... Все думали о чём-то своём. Музыка меня взволновала. Я почувствовал комок в горле... Сильно заперши­ло. Стал задыхаться. Выступили слёзы. Не хотелось ни есть, пи пить.

Музыкант был потрясён: «Я ещё такого не слышал».

Аркадий сидел молча и неподвижно. И только глаза голубые, чистые излучали столько добра, тепла и света, что дом снова на­полнился этой удивительной и прекрасной мелодией. Инструмент был прижат руками к груди, как бы создавая единое целое, не раз­делимое ни временем, ни годами, ни войной, ни катаклизмами. И что, и какая душа в нём? Загадка для меня...

Звуками своей балалайки он сделал нас ещё ближе, объединил, и мы стали единым организмом. Обогрел он нас своей теплотой. Про­светлил наши мысли...

В машине, возвращаясь обратно домой, мы долго молчали. Ни­колай курил. Мы с музыкантом молча переглядывались. Не хоте­лось говорить. Светлые воспоминания крепко держали нас. Снег валил за окнами машины, редкие лучи встречных машин освещали кабину. Ровно шуршали колёса. Только сквозь эту относительную тишину в сознании пробивалась удивительная мелодия, тихая, не­приметная, со странным названием – «Дорога к тёще».

И тут музыкант с досадой воскликнул и себя ударил рукой по коленку:

«И как я не смог запомнить его аккорды на балалайке, ведь они все – наоборот, а без них я не могу воспроизвести эту гениаль­ную мелодию!»

Я его понял и отвернулся к окну, едва сдерживая слёзы. Вдалеке светился большой город...

...кстати, знаете ли вы?!.. На территории США действует секретный указ о запрете балалаек, который необходимо продлевать каждые 10 лет. Изготовление и продажа запрещена, играть на балалайке запрещено, чтобы сыграть на балалайке, необходимо получить специальную одноразовую лицензию. Формально это стало ответом на запрет в СССР ковбойских шляп, 1954 году в Союзе этот запрет сняли, а запрет на балалайки так и продлевают каждые 10 лет. Почему?!.. Да всё очень просто! Потому что звук этого инструмента, доходит до самых сокровенных глубин Человеческой души! Человеческой, а не гуманоидной. Это оружие против них, и «они» это знают! БАЛАЛАЙКА - КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ РУСИ Балалайка на Руси существует более пяти веков. История этого инструмента даёт нам наглядно понять, насколько богата наша национальная культура. Несмотря на различные исторические события, до наших дней смогли дойти не только археологические данные о балалаечном творчестве, но и сама «живая» музыка, являющаяся подлинным душевным творчеством русского народа.

"Нулевые" годы. Бивуак одного из этапов ралли "Париж - Дакар" в чертовски удалённой и глухой африканской глубинке. Традиционно - праздник местного народного фольклора. И среди барабанных ритмов окрестных племён ухо вдруг выделяет что то до боли знакомое... Что это??? Что??? И мозг, обрабатывающий эту загадку выдаёт памятные с детства фатьяновские строки: "... На солнечной поляночке, дугою выгнув бровь, парнишка на таляночке...". В дикой спешке ищу переводчика, и уже вместе идём к выступающей группе... Вопрос один - откуда ЭТО здесь??? А в ответ широкая негритянская улыбка и ответ... по русски... "О, я учился в Москве. Музыка - хорошая, песня - душевная, слова - любому негру понятны - парень уходит защищать Родину, невеста обещает ждать и верит, что он будет героем...". И... ком в горле... И внезапное озарение - какое же это великое и сплачивающее средство - искусство настоящей поэзии, искусство настоящей музыки... И вот здесь, среди джунглей, в чудовищно искажённой местной аранжировкой, музыка нашей Родины... Это надо прочувствовать.

© Дутов Андрей

Спасибо, что дочитали. Друзья, если Вам понравилась статья, прошу Вас поставить лайк. Не забывайте подписаться на мой канал, а также делиться статьёй со своими друзьями в Одноклассниках и ВКонтакте!

Здесь можно поддержать канал.


Другие статьи автора:

1. «Из палача Гестапо в профессора Вашингтонского университета» 2. «Армянский Бандера и теракт в Московском метро. Как Армянская банда террористов АСАЛА взорвала три бомбы в Москве в 1977 г. Неизвестные факты» 3. «Штирлиц без грима или Наш человек в Гестапо Как погиб настоящий Штирлиц Вилли Леман Тайный агент Сталина» 4. «Ликвидатор НКВД из камеры смертников или Лучший Диверсант генерала Судоплатова. Разведчик Николай Кузнецов» 5. «Как Хрущев взорвал Венгрию. Попытка фашистского переворота или вся правда о восстании в Венгрии 1956 года» 6. «Палач из русского карательного батальона Шелонь прототип Кротова из фильма «Противостояние» 7. «А зори здесь тихие – планета Терра Инкогнито. Неизвестные подробности, тайны и факты фильма. Станислав Ростоцкий и Борис Васильев»




TOP

Власть

Tags